Пожалуй, для большинства из нас (кроме верующих) смерть — это финал всего, конец существования. А вот наши предки воспринимали ее как неотъемлемую часть жизни и не считали конечным, необратимым событием. На YouTube-канале Scholars for Belarus вышла видеолекция кандидатки исторических наук, этнолога Ирины Маховской «Смерть в традиционной беларусской культуре: мифология, обряды и тайны». Мы послушали ее и выбрали самое интересное. Рассказываем, как беларусы относились к уходу из жизни, где находились места, через которые можно было попасть на тот свет, почему по живым людям могли справлять поминки и почему клецки ассоциировались со смертью.
Из одного мира в другой
Как поясняет Ирина Маховская, наши предки представляли мир как большое дерево. Наверху, в ветвях, живут птицы — это птичий «вырай» и человеческий рай. В средней части всемирного дерева живут люди и животные, а внизу, в корнях, — змеи, бесы, черти. «Этим миром» была только средняя часть дерева, а верхняя и нижняя были миром «иным».
Таким образом, традиционная модель мира предусматривала представление о центре, где сосредоточено «свое», сакральное, а чем дальше от центра, тем больше «чужого». Оба мира — свой и чужой — никогда не существовали изолированно, а проникали друг в друга. Места, через которые, по представлениям людей, можно было попасть в иной мир или связаться с ним (своеобразные порталы), у исследователей называются локусами.
Такая модель дублировалась на разных уровнях. Например, на уровне дома центром была «покуць» — сакральное место, где висела икона и стоял стол, а локусами были окна, двери, дымоход и так далее. На уровне деревни центром мира был сам дом, а границы своего и чужого проходили по границам усадьбы. Одним из локусов была баня, которая всегда строилась на границе участка (не зря за баню запрещалось выходить беременным женщинам). Именно туда ходили гадать, там нельзя было мыться после полуночи, так как считалось, что в это время баней пользуется бес.
Без ритуалов никуда
Примерами перехода с того света в этот и наоборот считались рождение, смерть и свадьба: последняя представляла собой ритуальную смерть девушки и рождение взрослой замужней женщины. Поэтому три соответствующих ритуала — родинный, свадебный и похоронный — называют обрядами перехода: каждый из них фиксировал момент, когда человек из одного состояния переходил в другое.
Традиционную культуру не зря называют культурой ритуального типа. Чем более социально значимой была ситуация, тем подробнее прописывались правила поведения и тем пристальнее коллектив следил за их соблюдением, так как считалось, что нарушение этих правил грозит всем. В кризисной (пограничной) ситуации — в том числе во время рождения, свадьбы и смерти — ритуал был единственным возможным способом поведения людей. Человек рождался и умирал только в рамках ритуала.
Пожил — и хватит
Как ни странно, в традиционной культуре существовало представление о нормальной продолжительности жизни, отпущенной человеку. Речь о времени, за которое человек должен прожить свой век, выполнить свой жизненный сценарий: создать семью, родить детей, возможно, вырастить внуков — и достаточно. Значительные различия хоть в плюс, хоть в минус рассматривались как нарушение нормы. В таком случае проводились специальные ритуалы, призванные исправить ситуацию.
Например, неженатых парней и незамужних девушек клали в гроб в свадебных нарядах, на их похороны выпекали каравай, а приданое девушки раздавали подругам. Так через ритуал действительность достраивалась до правильного жизненного сценария.
Почему слишком долгая жизнь считалась чем-то ненормальным? Потому что существовало представление, что есть общее количество благосостояния, отпущенное всему коллективу. Мол, если кто-то живет слишком долго, то сокращается жизнь кого-то другого.
Наиболее ярко это проявлялось у южных славян. Например, в некоторых районах Болгарии и Сербии был обычай справлять поминки еще при жизни по тем, кто слишком «зажился».
На слово «смерть» — табу
Беларусы воспринимали смерть как человекоподобное существо, проникающее с того света в мир живых и уносящее жизнь. Чаще всего ее представляли в женских образах. Считалось, что проникновение смерти в мир живых должно сопровождаться различными предзнаменованиями. Например, скорую смерть обещал сон об умерших родственниках, особенно если они звали человека к себе. Также ее предсказывали необычные звуки в доме, падение икон.
Озвучивание самого слова «смерть» было довольно табуированным. Вместо этого использовали многочисленные эвфемизмы — так они и закрепились в языке: «адысці», «пайсці з жыцця», «пайсці да дзядоў», «пайсці на той свет», «пакінуць гэты свет», «сысці ў зямлю».
В момент умирания, агонии, присутствующие пытались облегчить страдания уходящего из жизни. При тяжелом умирании открывали все, что только можно: окна, двери, задвижки в печи. Так же, кстати, поступали во время трудных родов: так ребенку открывали путь в этот мир, а умирающему — в тот. В самых критических случаях разбирали часть потолка или крыши, снимали конек (верхнее ребро двускатной крыши), словно открывая путь душе на тот свет. Считалось, что особенно страдают, умирая, знахари, маги и т. д. — те, кто имел связь с другим миром, — так как Бог не принимает их душу или они должны сначала передать другому человеку свои знания.
Во время агонии необходимо было сохранять тишину, так как считалось, что резкими звуками можно спугнуть смерть, нарушить процесс, и человек будет страдать еще дольше. Этнографы фиксировали немало историй вроде того, что в такое время в окно запрыгнул кот — и человек не мог умереть еще сутки. Только после смерти женщины начинали причитать.
Омовение — тоже о смерти
Ритуальное превращение живого в умершего начиналось с того, что покойнику закрывали глаза — как правило, монетами. Здесь видна параллель с родинным ритуалом: при первом купании ребенку протирали глазки серебряной монеткой, чтобы он хорошо видел. Также умершему закрывали рот. В доме останавливали часы, зеркала завешивали полотенцами.
Следующей частью ритуала было омовение покойника. Для этого обычно приглашались старые женщины или мужчины — в зависимости от пола умершего. После омовения (как, кстати, и после первого купания ребенка) воду обязательно нужно было вылить в таком месте, где никто не ходит и которое невозможно пересечь: возле забора, под угол дома. Считалось, что если вылить, например, вблизи пчелиных ульев, то пчелы вестись не будут.
Вообще, объясняет Маховская, физическая чистота тела в традиционной культуре устойчиво ассоциировалась с ритуальным переходом, в том числе со смертью. Отсюда и специфическое отношение к стирке: эта процедура воспринималась не только и не столько как гигиена, сколько как ритуал. Это как раз одна из причин того, почему баня считалась «нечистым» местом, связанным с иным миром. О ритуальном восприятии омовения тела свидетельствует и привязка этой процедуры к календарным обрядам (например, обязательное купание в Чистый четверг перед Пасхой).
После омовения покойника переодевали. Старые люди обычно заранее готовили одежду себе на смерть, она должна была быть новая или почти новая и хорошо выстиранная. На западном Полесье, например, для этого использовали самодельную одежду из белого полотна. А если шили одежду для уже умершего человека (при отсутствии подготовленной заранее), то ее специально создавали не так, как для живых: шили без узлов, иглу держали в направлении от себя или даже левой рукой.
На покойнике застегивались все пуговицы, был даже распространен обычай связывать ему руки и ноги. Для контраста, когда ребенок делал первый шаг, мать должна была взять нож и провести по полу между ножками ребенка, как бы разрезая путы, которыми были связаны его ноги (такой же обряд проводили, когда ребенок долго не мог пойти).
В гроб — одежду и деньги
Вымытого и одетого покойника клали на скамью у стены, ногами к выходу. По традиции, он должен был переночевать в своем доме хотя бы одну ночь. Оставлять его одного запрещалось, поэтому родственники и соседи все время находились рядом и не спали.
Упоминание о соседях неслучайно: ритуал предусматривал обязательное участие в ритуале всей общины. Только люди, не являющиеся родственниками умершему, могли делать гроб, выносить его из дома и копать могилу. Им за это не платили — только ставили угощение.
Для гроба использовали не очень хорошо обтесанные доски, в середине его обивали намитками (это традиционный беларусский головной убор замужней женщины, состоявший из длинного куска белого полотна). В сам же гроб клали все необходимое, что может понадобиться покойнику на том свете: мелкие деньги, чтобы заплатить за место на кладбище или за переправу через реку в мир умерших; предметы одежды (мужчинам — шапку, женщинам — намитку); если возможно — орудия труда; детям — игрушки, свечу; всем, за исключением самоубийц, — иконку. Крышку гроба накрывали тканым покрывалом.
Когда покойника выносили, то гробом трижды стучали о порог, чтобы умерший не пришел обратно. С этого момента ритуалы были направлены на то, чтобы смерть не вернулась в дом. Когда все шли на кладбище, кто-то из родственников должен был остаться дома. Сразу после выноса гроба вымывались все скамейки, пол, и все, особенно место, где лежал покойник, засыпали зерном. Так оттуда ритуально изгоняли смерть и возвращали на ее место жизнь.
На кладбище гроб несли на плечах или везли на лошадях. Но только на своих — брать взаймы лошадей или телегу запрещалось, и телегу впоследствии определенное время не использовали в хозяйственных работах. На Волковысчине телегу после похорон ставили оглоблями вверх, чтобы покойник легче попал на тот свет.
Впереди траурной процессии несли крест. Тем, кто провожал покойника, запрещалось оглядываться назад, иначе в деревне скоро опять кто-нибудь умрет. Нельзя было обгонять шествие, ведь тогда обязательно случится какое-то несчастье. Когда процессия шла по улице, все должны были приостановить работу, нельзя было в это время и есть. Во время каждой остановки участники шествия бросали горстку земли вперед, чтобы смерть обходила деревню. Последняя остановка была у креста, стоящего перед деревней на пересечении дорог (там же рядом было и кладбище). Здесь все прощались с покойником, гроб закрывали крышкой, и все, кроме самых близких, расходились.
Нового умершего на кладбище клали рядом с родственниками, чтобы и на том свете они были вместе. Православных — головой на запад, католиков — на восток. Гроб опускали в землю на полотенцах, намитках или веревках, которые потом оставляли на кладбище, повесив на деревья. Близкие родственники бросали на гроб землю. На Полесье бросали еще и запертый замок, чтобы смерть больше не приходила в семью.
Возвращались с кладбища быстро и обязательно другой дорогой. Как правило, на похороны процессия шла окольным путем, а обратно — напрямик.
Все было иначе в случае самоубийства, так как оно считалось очень тяжким грехом. Таких людей не омывали и не переодевали, хоронили в той же одежде, в которой они умерли, за пределами кладбища, в лесу или в болоте, утопленников — на берегах рек или озер. По самоубийцам не справлялись поминки. Ближайшим родственникам запрещалось присутствовать на их похоронах и не разрешалось причитать.
Клецки ассоциировались со смертью
Следующим этапом ритуала были поминки, которые проходили в день похорон. Также они устраивались на третий день после смерти («траціны»), на девятый («дзівіны») и на сороковой («саракавіны»). Последующие проходили через полгода и через год. Затем уже шли общие календарные поминки для всех умерших — Дзяды.
Особенностью поминального стола было «участие» в нем самого покойного, душа которого, как считалось, живет в доме до сорока дней. Умершему отводили специальное место, где ставили рюмку водки, тарелку с едой, клали ложку.
Поминальный стол старались сделать как можно богаче — иначе умерший может оскорбиться, разозлиться, а этого очень боялись. Поминки кое-где даже называли по главному обрядовому блюду — например, «гарачкі» (горячий пшеничный хлеб) или клецки. В некоторых регионах клецки в целом ассоциировались со смертью. Например, о безнадежно больном человеке говорили: «Ну все, клецки за ним». Традиционными для Витебщины, в том числе на Дзяды, были клецки «с душами» — с мясом внутри.
На траурный стол обязательно готовили кутью (сладкую) и канун. Для последнего в воду с медом или сахаром бросали куски хлеба или бубликов, печенья, других мучных изделий. На Могилевщине кутью подавали с изюмом или сверху на нее клали крестик, испеченный из изюма. Кутью ели из общей миски и общей ложкой, каждый брал пищу три раза (по три ложки) и передавал следующему. Ложку каждого блюда выливали или клали на стол или в тот угол, где лежал умерший: таким образом его «кормили».
За столом мужчины садились ближе к красному углу («покуці»), женщины — в конце стола или за отдельным столом. У смоленских беларусов на самое почетное место, «на покуць», сажали людей, которые делали гроб, шили одежду покойнику и копали могилу. Остальные занимали места после них. За столом не прислонялись тесно друг к другу, чтобы не задеть присутствующих там предков.
На поминки мог прийти любой человек, приглашение не требовалось. Напротив, существовала традиция сажать за стол и кормить всех, кто придет, даже незнакомых, и особенно нищих. Даже потом, во время обычных праздников, на застольях оставляли место для предков, и когда в дом приходил нищий, его сажали на это место и угощали. Самым простым путем передать что-то на тот свет считалось отдать ему эту вещь, ведь нищий воспринимался как посредник между этим и иным миром.
На годовщину смерти отмечались «прыкладзіны». В этот день на могилу клали кусок дерева, обруб (кусок бревна) или камень и ставили крест. На могиле устраивали обрядовую трапезу, часть еды оставляли для покойника. Далее последнего поминали на Дзяды вместе со всеми другими умершими.
Вредные и полезные покойники
Поскольку наши предки не воспринимали смерть как конец существования, в их воображении покойники продолжали находиться в контакте со своими потомками.
Утопленники, самоубийцы, умершие до брака считались потенциально нечистыми покойниками, вредными для живых. Их захоронение требовало специальных обрядов, которые должны были предотвратить этот вред (детали Маховская не уточняет). Считалось, что неправильно похороненные покойники будут беспокоить родственников, приходить ночью в снах — то есть останутся между мирами, не в этом и еще не в том.
Плохой считалась смерть насильственная, внезапная, вне дома, без исповеди. А вот хорошей — смерть старика, которую он встречает в родном доме, среди родственников. Те, кто умирал таким образом, после соответствующих ритуалов переходили в статус «дзядоў», следивших с того света за жизнью своей семьи и потомков, способствовавших их здоровью и благополучию.
Читайте также
