Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми личностями для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы уже говорили о Владимире Короткевиче и Иване Мележе, Максиме Богдановиче и Василе Быкове, Янке Купале и Якубе Коласе, Максиме Горецком, Кузьме Чорном и Максиме Танке. Герой этого текста — Михась Стрельцов.
1. Стал классиком посмертно
Имя Михася Стрельцова хорошо известно филологам и другим литераторам, а вот более широкой аудитории — не слишком. Этот выдающийся писатель был недооценен при жизни, не стал легендой и всенародным любимцем, и на то был ряд причин.
Во-первых, Стрельцов имел довольно обычную биографию и не выделялся этим среди литераторов своего времени. Он родился в 1937 году на Могилевщине, в Славгородском районе, переехал в Минск, отучился на отделении журналистики филфака БГУ (отдельного факультета еще не было). Работал в газете «Літаратура і мастацтва», журналах «Полымя», «Маладосць» и «Нёман». Умер пятидесятилетним, в 1987-м, от онкологического заболевания и был похоронен на минском Чижовском кладбище.
Стрельцов не был диссидентом, не писал на острые темы, не попадал в черные списки и не имел таких проблем с цензурой, как многие его коллеги (например, Василь Быков) — а все это, хоть и сильно мешало писателям, невольно способствовало интересу людей к их творчеству.
В то же время Стрельцов никогда не был советским по духу, не писал в русле главенствующего тогда соцреализма, не прославлял партию, не занимал никаких руководящих должностей. В этом одна из причин, почему он не имел официального признания, — «не заслужил». Только после ухода Стрельцова посмертно наградили Государственной премией, тогда как «правильные» писатели получали ее при жизни, даже «великий молчун» Иван Пташников, который до старости принципиально не давал интервью. Конечно, не в одной Госпремии выражалось признание — еще один «несоветский» автор, Владимир Короткевич, тоже получил ее посмертно. Но книги последнего становились бестселлерами, и читательский интерес снизу компенсировал молчание сверху. Стрельцов же такой известности не имел, не написал ничего в «народных» жанрах детектива и исторического романа, поэтому воспринимался как творец элитарный, автор для «гурманов».
В третьей и самой проблемной причине также есть параллель с Короткевичем. Алкоголизм, погубивший последнего, был в советские времена массовым явлением и Стрельцова тоже сильно подкосил. В 1981 году тот даже попал в Мозырский лечебно-трудовой профилакторий (ЛТП). Слово «лечебный» в названии обманчивое — фактически это были трудовые лагеря для пьющих людей, а непосредственно лечением от зависимости там почти не занимались. По сути, ЛТП отличался от зоны лишь тем, что пребывание в нем тюремным сроком не считалось. «Уражанне ад месца, у якім ён апынуўся, было вельмі гнятлівым — высокі глухі плот з калючым дротам; на КПП узброеныя прапаршчыкі; закрытыя кратамі вокны; падобныя на астрожнікаў пацыенты; цьмяны глыбокі снег; злосны брэх вартаўнічай аўчаркі», — описывал это учреждение поэт Леонид Дранько-Майсюк, который посещал Стрельцова.
«Мазыр — гэта быў адзіны спосаб уратаваць яго жыццё і ягоны талент», — признавалась Елена Стрельцова, вторая жена писателя. Но на карьере и государственном признании в пуританском СССР попадание в ЛТП ставило крест.
Интересно, что эта пагубная зависимость не проникла в творчество писателя. Если не знать, что он пил, из его рассказов и стихов об этом и не догадаешься. Единственное исключение — пронзительный фрагмент в повести «Адзін лапаць, адзін чунь», в котором чувствуется мрачная предопределенность будущего: «Дрыжэла ў яго рука; паднёс шклянку да рота і неўсвядомлена, сутаргава хапнуў паветра. Яму адразу ж заняло дых, і калі ўжо горла апякла вострая і душная гарката, калі на вочы навярнуліся злыя слёзы, невыносна стала ад думкі, што гэта, мабыць, не скончыцца ніколі».
Настоящее признание пришло к писателю уже после смерти — когда регалии и статус (тем более после падения СССР) стали несущественными, а произведения начали оцениваться по существу.
Сегодня Михася Стрельцова называют классиком и директор главного государственного издательства «Мастацкая літаратура» Алесь Бадак, и поэт Андрей Хаданович, который после событий 2020-го оказался в эмиграции. Экс-глава Союза беларусских писателей (настоящего, не государственного) Борис Петрович ставит Стрельцова на один уровень с Купалой, Коласом, Богдановичем и Короткевичем. Литературовед и переводчица Марина Козловская (которая преподавала в Лицее БГУ, а ныне — тоже в эмиграции) вообще считает его рассказы «лучшим, что было создано соотечественниками в ХХ веке».
«Міхась Стральцоў даў інтэлектуальны пачатак сучаснай яму прозе, пачуццёвую глыбіню эсэістыцы, шырыню і гарызонтнасць крытыцы, акварэльнасць і адухоўленасць паэзіі ад класічнага радка да верлібра», — отмечал поэт Рыгор Бородулин. И в своей оценке был не одинок. «Стральцова любілі і шанавалі тыя творцы, каму не засціла вочы зайздрасць, хто цаніў адметнасць чужога таленту, — Рыгор Барадулін, Уладзімір Караткевіч, Янка Брыль. Прадстаўляючы трыццацігадовага Стральцова тады яшчэ ўсесаюзнаму чытачу (у Маскве ў перакладзе на расійскую мову выходзіла кніга „Что будет сниться“), Іван Антонавіч [Брыль] параўнаў свайго маладога калегу з… Іванам Буніным („абодвух чытаў на адной хвалі прыёму“). Празорлівы і начытаны Брыль ведаў, што гаворыць, і ўсё роўна словы ягоныя выглядалі як нечувана шчодры аванс, які належала адпрацаваць. I Стральцоў адпрацаваў — колькі паспеў», — писал литературовед Михась Скобла.
С начала 2010-х годов проводится (изначально в Минске, сейчас в Вильнюсе) масштабный международный поэтический фестиваль «Вершы на асфальце». Он носит имя Стрельцова, и ни у кого из литераторов это не вызывает возражений и воспринимается как должное. Единственное, чего пока не хватает этому писателю, так это хорошей рекламы и достойной «раскрутки» (поэтому для массовой аудитории его фамилия еще не бренд).
2. Изобрел новый тип беларуса — «сено на асфальте»
«Танк неяк даўно казаў, што Багдановіч пісаў адразу выбранае», — вспоминал исследователь Анатолий Сидоревич и отмечал, что так же было и у Стрельцова. Тот действительно написал не так и много. Он не замахивался на большие жанры, среди его произведений только одна повесть, а преобладали рассказы: «На чацвёртым годзе вайны», «Свет Іванавіч, былы донжуан», «Сена на асфальце», «Смаленне вепрука» и т. д.
Для всей стрельцовской прозы характерны интеллектуализм, лиризм, дистанция между фигурами рассказчика и героя, рефлексивность, чувственность (его проза «напоўненая паэзіяй, як напоўнены сокам даспелы яблык», отмечал Скобла), отсутствие значительных драматических или эпических событий, вместо них — фокус на микрособытиях, в которых сосредоточено существование человека. «У Стральцова няма закручаных сюжэтаў, аднак у яго апавяданнях хаваецца цэлы сусвет. Ён робіць стаўку на ўнутраны канфлікт, яго тэксты вучаць перш за ўсё прыслухоўвацца да сябе», — добавляет Марина Козловская.
Это все было свойственно единственной повести Стрельцова «Адзін лапаць, адзін чунь» (1970), представляющей собой рассказ об одном дне из жизни главного героя — ребенка после Второй мировой войны (правда, с переходами во времени и пространстве). Но те же черты свойственны и более раннему и намного более известному произведению автора — рассказу «Сена на асфальце» (1963).
Название этого произведения стало не только синонимом фамилии Стрельцова, но, как заметили позже литературоведы, обозначило целое поколение беларусов — интеллигентов и не только. Тогда, в 1960-х, в нашей стране происходила стремительная урбанизация, люди покидали деревни и ехали работать и строить новую жизнь в города, но никто до Стрельцова не говорил, что при этом происходило в их душах. Оторванные от корней, выброшенные из родного окружения, вынужденные переходить на чужой язык (беларусский был «деревенским», а русский — «городским»), далеко не все хорошо приживались на новом месте, многие чувствовали себя чужими, но не имели особого выбора и возможностей вернуться: в деревне тогда не было достойного уровня жизни и никаких перспектив. И они должны были существовать с этим внутренним конфликтом.
Так вот в «Сене на асфальце», герой которого все время перемещается между деревней и городом, Стрельцов как раз описал такого беларуса — который покинул деревню и не смог до конца прижиться в городе.
«Хоць пра такога чалавека пісалі ў свой час і [Максім] Гарэцкі, і [Лукаш] Калюга, і [Кузьма] Чорны, але Міхась Стральцоў знайшоў ёмістую формулу такога стану і вызначыў яго як „сена на асфальце“. Адной формулай ён ахапіў многія нюансы гэтага стану, якіх ніхто не закранаў раней», — писал литературовед Петро Васюченко.
Но это не совсем ностальгия по покинутой родной среде. Как писал сам Стрельцов, его лирическому герою «хацелася прымірыць горад і вёску ў сваёй душы». Цель его блужданий — достижение внутренней гармонии, согласия с самим собой.
«Я павярнуўся і паціху пайшоў тратуарам, і тут, на тратуары, раптам таксама ўбачыў сена — невядома кім растрэсены клок падсохлага сена. Па-лугавому, па-летняму пахла сенам. „Сена на асфальце, — падумаў я, — сена на асфальце…“ Быццам доўга я шукаў нечаму слова і раптам яго знайшоў. „Сена на асфальце, — узрадавана думаў я. — Вёска ў горадзе…“», — заканчивает Стрельцов свой рассказ.
Писатель Ольгерд Бахаревич проводит параллель между этим произведением и «Дзвюма душамі» Горецкого: в обоих герои ищут невозможного компромисса.
После этого произведения долго считалось, что Стрельцов окончательно поставил точку в теме противоречия между городом и деревней в беларусской литературе. Вплоть до того времени, пока уже в 2010-х не появился Андрей Горват со своим «Радзівам „Прудок“». И оказалось, что эта тема отзывается беларусам так же, как и более полувека назад.
3. Написал лучший беларусский рассказ советских времен
Рассказ «Смаленне вепрука» (1973) называют самым загадочным в беларусской литературе. Петро Васюченко считает его «аповедам аповедаў, навелай навел з непераўзыдзеным сюжэтам», а Стрельцова — первооткрывателем жанра постмодернистского рассказа.
Текст произведения состоит из девяти глав. Вот как их описывает Ольгерд Бахаревич. Первая часть — лирическое начало. Вторая — отступление, где автор сообщает, что давно хотел написать рассказ под названием «Смаленне вепрука», но, пожалуй, не напишет. Третья — описание района города, где когда-то жил герой. В четвертой части автор вновь возвращается к своему замыслу о повествовании и делится планами. Пятая «распавядае пра таямнічую цыклічнасць прыроды», то, что ведет человека «да неабходнасці забіць прызначаную жывёліну, пра старажытны закон, які гэты акт апраўдвае і тлумачыць». В шестой части приближение смерти и само убийство показывается глазами жертвы. В седьмой автор делает вид, что раскрывает сюжет будущего рассказа, где герой — «сын, які рынуўся ў жыццё, не ашчаджаючы сябе», но в конце концов «зазнаў расчараванне і адчай», вспоминает мать и понимает, что «марна растраціў сілу сваёй любові». В восьмой части сыну снится сон о его матери в деревне, а днем приносят телеграмму с известием о ее смерти. В девятой автор возвращается к тому же описанию природы, что и в начале «Смалення», и читатель понимает, что планировавшийся рассказ на самом деле уже написан — вот он, перед ним.
«Гэты тэкст, на мой погляд, найлепшае, што было напісана ў Беларусі савецкіх часоў. Такому не навучыш, такое можна толькі слухаць з заплюшчанымі вачыма. Па эстэтыцы, па сіле ўспрымання, па стылі, па інтанацыі, абранай аўтарам, — усё гэта тут супала такім шчаслівым чынам, што дзень, калі напісалася „Смаленне“, мог бы лічыцца пачаткам новай эры. Гэта тэкст для гурманаў», — добавлял Ольгерд Бахаревич. По словам последнего, читателю не стоит делать вид, что он все понял. «Чытаючы Стральцова, трэба не столькі думаць над кожным радком, колькі аддавацца стыхіі тэксту — ён сам выводзіць да нейкіх высноў, часам — неверагодных у сваёй простасці, але чамусьці недасяжных», — добавляет он.
Философ Валентин Акудович считал это произведение рубежным не только в творчестве, но и в биографии Стрельцова. Начало его звучит так:
«Ідуць ужо халады, бяруцца прымаразкі — падаюць інеем сырыя туманы. Чарсцвее зямля, і цёмным, ільсняна халодным зяленівам б’е ў вочы парадзелая пры дарозе трава. Ужо выпетрала зябліва, пасівела ў гародчыках і пазванчэла бадыллё, і панішчымніла паветра. Неба ўдзень ужо ніжэй прыпадае, ціснецца да зямлі. Яшчэ выганяюць на пашу кароў — далей ад вёскі, у лес. Пад вечар жывёла не хоча вяртацца ў хлеў, цаляе адбіцца ў прапахлае бульбоўнікам і сцюдзёным капусным водарам поле». Это же описание повторяется в конце, после чего автор добавляет: «Такою парою пішу я эпітафію апавяданню, якое магло б называцца „Смаленне вепрука“».
«Дух смерці лунае над гэтым геніяльным апавяданнем, напоўненым пахамі, фарбамі і гукамі нежытва», — отмечал Акудович. По его мнению, в этом произведении автор пережил свой метафизический уход: «Тут невараць урэшце запанавала ўсюды і найперш у ім самім. Ён сам быў тым, каго забіваюць, ён сам быў тым, хто забівае, ён сам з сябе склаў ахвярнае вогнішча і сам быў тым ахвярным дымам, што завершыў яшчэ адзін кругазварот быцця».
4. Единственный значительный отечественный прозаик, успешно перешедший в поэзию
Символизм в «Смаленні вепрука» был пророческим. Этот рассказ стал последним прозаическим произведением Стрельцова — следующие 15 лет жизни, до самой смерти, он будет писать только стихи. В том смысле, который закладывал Акудович, Стрельцов действительно убил себя как прозаика. То ли не верил, что напишет в прозе что-то лучше, то ли почувствовал, что уже выразился в полной мере, то ли — более вероятно — решил, что поэтическая форма лучше отразит его мысли.
Такой переход был нетипичен. Проза в советские времена (да и всегда) была более востребованной, частые публикации открывали путь к материальным благам. Но Стрельцов и здесь не стал ни под кого подстраиваться.
В кулуарах все же надеялись на его возвращение как прозаика. Звучало даже название повести, над которой он работал: «Конь гуляў на волі». В журнале «Маладосць» неоднократно анонсировался и впоследствии переносился ее выход. Но рукопись в редакцию так и не поступила. Стрельцов действительно задумывал произведение с таким названием, в его архиве остались черновые наброски. Однако до реального написания дело так и не дошло.
Переход из поэзии в прозу, особенно с возрастом, — нередкое явление в литературе, даже Пушкин в «Евгении Онегине» сетовал: «Лета к суровой прозе клонят, лета шалунью рифму гонят». Но Стрельцов сделал наоборот, и это был, пожалуй, единственный такой случай среди отечественных классиков. Конечно, в молодости он, как все, делал поэтические попытки, но первый сборник стихов у Михася вышел только в 1973-м — в год публикации «Смалення вепрука».
А самое необычное то, что этот переход в случае Стрельцова был чрезвычайно удачным. Он оказался на редкость выдающимся поэтом, природным мастером стихотворной строки.
Над краем гэтак міла-міла
Увесну сонейка свяціла —
Свяціўся ліст, свяціўся свет.
I быў для сэрца не замкнёны,
I быў душою бласлаўлёны
Птушыны свіст і траўны цвет.
Уранку гэтак ветла-ветла,
Уранку гэтак светла-светла
Зырчэў туман, трымцеў прамень.
I з промнем гэтым заручоны,
Надзеяй ціхай пазлачоны,
Прыходзіў дзень, праходзіў дзень…
Дык не маніце, дык скажыце,
Што перапёлка змоўкла ў жыце,
Што восень лісця намяла,
Што нешта ў свеце адбылося,
Што нешта ў свеце не збылося
I што чаромха адцвіла.
Скобла называл Стрельцова поэтом «строга класічным і надзіва гарманічным, па якім, як па камертоне, можна правяраць свой паэтычны слых». Кстати, именно так, «о Стрельцова», читая ему свои строки, проверял удачность звучания стихотворения поэт Рыгор Бородулин, ставший одним из самых совершенных и утонченных беларусских лириков.
«Тонкі лірык, лірык-філосаф, паэт, які як мала хто мог спыніць гэтую мімалётнасць і выказаць тое, што іншымі спосабамі, акрамя лірычнай паэзіі, выказаць немагчыма — мяжа сну і явы. Паэт, класічна ўзважаны — правільная рыфма, дасканалы радок», — добавлял Андрей Хаданович.
Прысніўся верш — не верш, а два радкі.
Абломак лодкі ўсплыў са дна ракі,
І кружыць вір счарнелую траву.
З абломкам лазні к берагу плыву.
Прачнуўся. Дзень трывогаю прапах,
І два радкі гаркотай на губах.
При этом Стрельцов мог позволить себе и хулиганство, балансирование на грани правильности и неправильности, рифмованной поэзии и верлибра.
Трамвай, як сараканожка, —
марудна імклівы і доўгі,
яшчэ да таго ж сляпы.
Асаджаны глуха і вусцішна
над стукатам нізкіх ног.
Трамвай, як сараканожка…
Не, не падабаецца мне гэтае параўнанне.
Параўнаю трамвай лепш з вожыкам,
што цвёрда і шпарка
бяжыць па падлозе — тук! тук! тук!
Конечно, писал Стрельцов и о любви.
I гэты блаславiў я дзень,
I над крынiцай я нагнуўся,
Калi ў асмужанай вадзе
Твой светлы вобраз калыхнуўся.
Струмень я пiў, я слодыч пiў,
Нiбы чыё наканаванне,
Я так тады цябе любiў,
Бы прадчуваючы расстанне!
Нiбы скараўся я журбе,
Нiбы скараўся ўжо расплаце…
Хоць i не ведаў, што цябе
Ужо даўно наяве страцiў.
Строка «нібы скараўся я журбе» отражала и общую тональность всей поэзии Стрельцова. «Не радасць дамінавала ў яго характары, не весялосці выпадала быць запаветным пачуццём. Калі весялосць і з’яўлялася, то абавязкова ў журботнай афарбоўцы. Непазбыўная нота жалю ўвесь час працінала ягоную надламаную постаць, і ён звыкся з гэтай нотай. Ён не проста сумаваў, а жыў сумам — не сумна, а менавіта сумам, як начныя кветкі жывуць расой. <…> Ягоная паэзія — творчасць стомленай душы, разгубленай не так перад жыццём, як перад сваімі пачуццямі», — рассуждал поэт Леонид Дранько-Майсюк.
Символично последнее стихотворение Стрельцова, написанное в 1987-м незадолго до смерти. Его даже называют духовным завещанием поэта.
У скверы гэтым лугавінка
Мне, што выпадкам, так сабе,
Задобрыў думку ўспамінкам
Аб даўняй ліпеньскай касьбе,
— Такая радасць і аддуха,
Такая горыч і журба!
Сядзі і ўласным сэрцам слухай,
Як адступае ціха скруха,
А з ёй — і гора, і бяда.
Няхай! Ды толькі дзе, мой хлопча,
Падстрэшак той і дзе каса?
Другі ўжо нехта копы топча,
Другі ў прыпар спачыну хоча,
Другія там — не ты ўжо сам.
Ах, божа мой!
Чыёю верай
Перада мной той даўні луг
Паслаўся чыстаю паперай,
Каб я радком пракосы мераў,
Касіў за двух
I жыў за двух!
5. Помог признанию Максима Богдановича классиком
Стрельцов известен не только как прозаик и поэт. Он переводил на беларусский — например, «Буранны паўстанак» Чингиза Айтматова (1987), выступал как литературовед и критик — анализировал творчество классиков и писал рецензии на книги современников.
Кстати, методика его работы различалась в разных жанрах. Жена упоминала, что пишущая машинка стояла в кабинете, а сам Стрельцов, который тогда работал дома, приходил на кухню покурить и подумать. «Раптам, не дапаліўшы цыгарэту, бяжыць у кабінет да машынкі, і я чую, як яна стракоча, як кулямёт. Гэта ён так артыкулы пісаў. А прозу ён пісаў ад рукі. Звычайна дома ён хадзіў у тоненькай кашульцы. І я бачыла, як у яго па спіне ішла палоска поту, ён пісаў цяжка — быццам дровы сек. Проза яму цяжка давалася. Нават фізічна», — рассказывала Елена.
Но среди публицистики несомненным шедевром стало стрельцовское эссе «Загадка Багдановіча», написанное в 1968-м. Формально говоря, новых сведений в нем не было. Да автор и не ставил такой задачи, так как писал не научное исследование. Суть была в другом. Стрельцов, который никогда не был в Ялте, смог словно перенестись туда и чрезвычайно точно описал последние дни Максима Богдановича. Но эссеиста интересовали не только и не столько факты из биографии поэта. Важнее ему было понять, как юноша, выросший и проживший большую часть своих коротких 25 лет за пределами Беларуси, стал одним из столпов беларусской литературы.
«Загадка ёсць у лёсе амаль кожнага мастака. Гэта загадка ракі: яна нараджаецца недзе ў вытоках, трымціць і мроіцца там, і толькі мора, у якое ўпадае рака, цалкам разгадвае яе. Мора — гэта час, жыццё народа і літаратуры, да якіх прылучаецца мастак. У асобе, у адзінкавым лёсе загадка, у жыцці народа і літаратуры вырашэнне яе», — писал Стрельцов.
Раскрыв Богдановича как живого человека, автор помог ренессансу его поэзии. О нем уже появлялись публикации, но общепринятого статуса «классика» у него еще совсем не было. Именно стрельцовское эссе, по словам Анатолия Сидоревича, стало «самаю прызнанаю працаю, што папулярызавала творчасць Багдановіча».
Но Стрельцов увидел роль умершего поэта еще шире. По мнению Леонида Дранько-Майсюка, «Загадка Багдановіча» была не просто хвалебным произведением — это был «інтэлектуальны ўздых, нават плач па нашых страчаных магчымасцях». Стрельцов считал, что в лице Богдановича судьба наконец дала Беларуси поэта, через творчество которого она могла бы заявить о себе миру в искусстве (как Франция заявила через творчество Поля Верлена). Но не вышло: век поэта оказался кратким, сборник «Вянок» остался единственным, что он успел сделать.
«У выніку праз Багдановіча, праз тое, што ён паспеў напісаць за свае няпоўныя дваццаць шэсць гадоў, Беларусь здзейснілася толькі дзеля сябе самой — гэта значыць, не ў свядомасці свету, а толькі ў сваіх яшчэ не надта нацыянальна-ўстойлівых думках і адчуваннях», — пересказывает Дранько-Майсюк размышления автора эссе.
«Загадка Багдановіча» заканчивалась метафорическим обращением Стрельцова к современным ему литераторам, в котором он невольно сформулировал зерно философии писательского творчества: «Застаўся пасля яго адзін „Вянок“. Не старайцеся ўплятаць туды новыя кветкі: тыя, што там, ніколі не завянуць. Сплятайце свае вянкі. He старайцеся адшчыкнуць хоць адзін лісток ад тых лаўраў: тыя лаўры, перш чым стаць імі, былі цернямі».
Читайте также
