От Марокко до Мадагаскара, от Парагвая до Перу волна молодежных протестов охватывает мир. Представители поколения Z, люди от 13 до 28 лет, выражают свое недовольство действующими властями и требуют перемен, пишет Би-би-си.
Помимо относительной молодости участников, объединяет эти движения и то, что они возникают и подпитываются социальными сетями. Однако эксперты предупреждают, что именно это может стать причиной их краха.
Протесты из-за перебоев с электричеством и водой привели к падению правительства на Мадагаскаре. Демонстрации против коррупции и непотизма привели к отставке премьер-министра в Непале.
В Перу толпы молодых людей вместе с водителями автобусов и такси маршируют к зданию конгресса, выражая гнев по поводу коррупционных скандалов и растущей нестабильности.
В Индонезии внештатные работники протестуют против сокращения социальных выплат.
А в Марокко проходят крупнейшие за последние годы антиправительственные митинги. Протестующие требуют улучшения системы здравоохранения и образования, осуждая многомиллиардные расходы на строительство стадионов к чемпионату мира.
Во всех этих протестных движениях социальные сети играли центральную роль. Они служат площадкой для рассказа историй, выражения солидарности, координации действий и обмена опытом между странами.
Однако, как отмечает Джанджира Сомбатпунсири из Германского института глобальных и региональных исследований, это лишь последние из «15-летней волны протестов, возглавляемых молодежью и формируемых цифровой связью».
Эта волна включает Арабскую весну 2010−2011 годов, движение «Захвати Уолл-стрит» 2011 года, движение «Индиньядос» против мер жесткой экономии в Испании (2011−2012), а также продемократические демонстрации в Таиланде (2020−2021), Шри-Ланке (2022) и Бангладеш (2024).
«Коррупция становится осязаемой»
Стивен Фелдстайн, старший эксперт американского аналитического центра Фонд Карнеги за международный мир, прослеживает это явление еще дальше, начиная с ключевой роли СМС во Второй народной революции 2001 года на Филиппинах.
«Молодежь, использующая технологии для организации массовых движений, явление далеко не новое», — отмечает он.
Однако разница сейчас заключается в уровне развития технологий: повсеместное использование смартфонов, соцсетей, мессенджеров и, в последнее время, искусственного интеллекта значительно упростило процесс мобилизации людей.
«Это то, с чем они [поколение Z] выросли. Так они общаются, — говорит Фелдстайн. — То, как это поколение самоорганизуется, — это естественное проявление».
Фотографии и посты сегодня распространяются дальше и быстрее, чем раньше, усиливая как гнев, так и солидарность.
Афина Чаранн Престо, социолог из Австралийского национального университета, говорит, что «социальные сети превратили то, что может выглядеть как пост о стиле жизни, в политические свидетельства и, во многих случаях, в призыв к действию».
«Коррупция часто кажется абстрактной, когда о ней говорят в отчетах или судах, но когда люди видят ее на экранах на своих устройств, она становится осязаемой. — продолжает она. — При виде особняков, спортивных автомобилей и пакетов из дорогих бутиков разрыв между привилегиями элиты и повседневными трудностями обычных людей воспринимается как личное оскорбление, а структурное и абстрактное понятие коррупции раскладывается на наглядные компоненты».
Именно это произошло в Непале в сентябре, когда протесты вспыхнули после публикации в Instagram фотографии сына политика, позирующего рядом с рождественской елкой, сделанной из коробок люксовых брендов. Аналогичная ситуация произошла и на Филиппинах.
«Как и в Непале, это вызвало отклик у филиппинской молодежи, потому что наглядно показало то, что они и так знали, — политическая элита живет в роскоши, — говорит Престо. — А в случае с Филиппинами эта роскошь напрямую обеспечивается тем, что политики воруют средства, предназначенные для проектов по борьбе с наводнениями, в которых все чаще тонут филиппинцы».
Социальные сети также сделали возможным обмен протестными тактиками через границы.
Хэштег MilkTeaAlliance, паназиатская продемократическая сеть, возникшая в результате протестов в Гонконге в 2019 году, стал точкой сбора для активистов в Мьянме (прежде известной как Бирма), Таиланде и за их пределами.
Таиландские протестующие, например, заимствовали гонконгскую стратегию «будь как вода». Они объявляли о митингах, а затем в последний момент меняли их место через каналы в телеграме, сбивая с толку полицейские кордоны.
«Эта тактика помогала гражданам избегать слежки и арестов», — говорит Сомбатпунсири.
Палка о двух концах
По мере распространения онлайн-диссидентства многие авторитарные режимы ответили цензурой и силовым подавлением.
Но эксперты предупреждают, что такие репрессии часто дают обратный эффект, провоцируя еще более массовые выступления, особенно когда кадры насилия со стороны государства, попавшие в прямой эфир, вызывают волну общественного гнева.
Репрессии в Бангладеш в 2024 году — яркий тому пример. Правительство партии «Авами Лиг» отключило интернет, арестовало диссидентов по Закону о цифровой безопасности и открыло огонь по студенческим активистам.
Однако один кадр, на котором был запечатлен застреленный полицией студент Абу Саед, превратил его в мученика и вызвал новые волны протестов на улицах.
Похожие сценарии разворачивались в Шри-Ланке, Индонезии и Непале, где убийства демонстрантов вызывали возмущение, приводили к ужесточению требований и в некоторых случаях к свержению правительств.
Хотя социальные сети усиливают протестные движения, одновременно они делают их более подверженными фрагментации и уязвимыми для репрессий.
Отсутствие лидеров обеспечивает «гибкость и ощущение равенства», говорит Сомбатпунсири. При этом, говорит она, это может сделать группы уязвимыми к внедрению агентов правящего режима, насилию или изменению повестки.
В Таиланде, где сохраняется монархия, онлайн-дебаты раскололи продемократическое движение 2020 года. Появление хэштегов вроде RepublicOfThailand и постов с коммунистической символикой оттолкнуло потенциальных союзников. В Непале и Бангладеш слабо организованные демонстрации время от времени перерастали в насилие.
Тем временем исследования показывают, что режимы начинают использовать цифровые технологии против активистов.
«С момента Арабской весны режимы внедрили системы надзора на основе ИИ, усилили цензуру и приняли репрессивные законы, вынуждая активистов действовать в условиях постоянного риска», — говорит Сомбатпунсири.
Эксперты также обсуждают долгосрочные последствия протестов, организованных через социальные сети.
Согласно исследованию Гарвардского университета 2020 года, в 80-х и 90-х годах 65% мирных протестов были успешными, но в период с 2010 по 2019 год этот показатель снизился до 34%.
«Даже когда массовые движения приводят к смене правительств или режимов, долгосрочные преобразования совсем не гарантированы», — говорит Сомбатпунсири.
«Протесты могут перерасти в гражданские войны, как это произошло в Сирии, Мьянме и Йемене, побуждая соперничающие фракции к борьбе за власть. Или же автократы могут вернуться и укрепить свое влияние, как в Египте, Тунисе и Сербии, если реформы не смогли разрушить устоявшиеся структуры прежних режимов».
Больше, чем просто хэштеги
«По своей сути [социальные сети] не предназначены для долгосрочных перемен. — говорит Фельдстайн — Вы полагаетесь на алгоритмы, возмущение и хэштеги, чтобы поддерживать движение».
«Перемены требуют, чтобы люди нашли способ перейти от разрозненного онлайн-движения к движению с долгосрочным видением, со связями как в цифровом, так и в физическом пространстве», — добавляет он.
Эксперты подчеркивают необходимость «гибридных стратегий».
«Эти стратегии должны сочетать онлайн-активизм с традиционными формами протеста, такими как забастовки и митинги, — говорит Сомбатпунсири. — Не менее важны широкие альянсы, укрепляющие сотрудничество между гражданским обществом, политическими партиями, институциональными структурами и онлайн-движениями».