В современном мире все больше меняется восприятие возраста. И если раньше казалось, что в 45−50 лет уже пора думать о скорой пенсии (тем более на нее и выходили раньше), современные беларусы и беларуски в этот период продолжают активную жизнь. Понятие «среднего возраста» уже другое, считает гендерная исследовательница Ирина Сидорская. В колонке для «Зеркала» она рассуждает о том, что 45−50 лет впервые на постсоветском пространстве стали возрастом иного уровня возможностей, чем раньше, а не временем сожалений, что ничего интересного в жизни больше не будет.
Ирина Сидорская
Докторка филологических наук, экспертка в области медиа и коммуникаций, гендерная исследовательница.
С 1998 года преподавала на факультете журналистики БГУ, в 2010-2020 годах там же возглавляла кафедру технологий коммуникации и связей с общественностью. Вела телеграм-канал Gender_gap.
После протестов в Беларуси уволилась и уехала из страны.
«Гораздо труднее оказалось признать, что сломалась сама система представлений о мире»
Когда говорят о кризисе среднего возраста, обычно имеют в виду внутреннюю ревизию собственной жизни. В определенном возрасте человек оглядывается назад, сравнивает ожидания и реальность, спрашивает себя: туда ли я пришел? тем ли занимаюсь? той ли жизнью живу? достаточно ли успел? будет ли впереди еще что-то интересное?
Но у многих беларусов и беларусок моего поколения этот кризис оказался не только психологическим. Он стал историческим. Мы подошли к возрасту, когда прежние поколения уже готовились к пенсии или по крайней мере к спокойной зрелости. А нам пришлось заново собирать жизнь после 2020 года, репрессий, эмиграции, войны, статуса граждан страны-соагрессора и разрушения предсказуемого будущего.
И самым сложным оказалось не то, что исчезли привычные опоры — статус, профессиональная траектория, жизнь в своей стране, ощущение безопасности. Гораздо труднее оказалось признать, что сломалась сама система представлений о мире.
У меня уже было достаточно жизненного и профессионального опыта, чтобы понимать: мир не обязан быть справедливым, добрым или удобным. Но я верила, что в целом он предсказуем. Что усилия имеют значение. Что если ты 30 лет работаешь, строишь профессиональную репутацию, делаешь свое дело честно и эффективно, то это создает какую-то устойчивость. Не абсолютную защиту от всего, конечно, но хотя бы основание, на которое можно опереться.
После 2020 года оказалось, что это не так. И принять это было труднее всего. Потому что рушилась не только биография, но еще и модель мира, в которой твоя биография имела смысл.
В 2019 году я защитила докторскую диссертацию. Для человека из академической среды это не просто очередной профессиональный этап. В нашей системе докторская степень означала практически пожизненные гарантии: возможность работать на своих условиях, иметь устойчивую позицию, получать достойную зарплату, оставаться в профессии столько, сколько позволяют силы.
Но все, что казалось прочным, оказалось очень хрупким. В 2021 году я была вынуждена уйти из университета. Не в заранее подготовленный новый проект или понятную карьерную альтернативу, а в свободное плавание.
Тогда я еще не до конца понимала, что это будет означать. Что вместе с работой исчезает не только зарплата, но и понятная профессиональная рамка: институция, через которую тебя узнавали, статус, который, как казалось, невозможно отнять. Исчезает ощущение, что если ты много лет работала, то система хотя бы в профессиональном смысле тебя удержит.
Это не только моя личная история. Это реальность целого поколения беларусов и беларусок, которым в возрасте 45−50+ пришлось заново собирать свою жизнь. И не потому, что мы мечтали начать с чистого листа или нам захотелось приключений. Просто прежняя траектория у многих была разрушена обстоятельствами, на которые они не могли повлиять.
Для одних это означало эмиграцию. Для других — жизнь внутри Беларуси в условиях страха, самоцензуры, оборванных профессиональных связей и невозможности открыто делать то, что раньше составляло смысл. Кто-то потерял должность, кто-то — профессию, другие — аудитории, третьи — страну. Почти все потеряли ощущение предсказуемого будущего.
Но остались повседневные обязанности, которые никто не отменял: нужно платить за квартиру, покупать еду, помогать детям или родителям, лечиться, искать работу, объяснять работодателю, кто ты такая и почему твой прежний опыт имеет значение.
Пришел кризис, в котором приходится одновременно признавать потери и искать новые способы действовать.
«Самое трудное — пережить момент, когда никакое резюме больше не объясняет, кто ты»
Наши родители в этом возрасте обычно уже жили в логике завершения: в советском и постсоветском представлении 50+ означало, что жизнь сложилась.
С нами произошло иначе. Мы подошли к этому возрасту не как к моменту, когда можно пользоваться результатами многолетнего труда, а как к историческому разлому. И вместо заслуженного спокойствия получили необходимость снова учиться, искать, объяснять, кто мы такие, подтверждать свою ценность, осваивать новые языки — буквально, социально и профессионально.
Неожиданно для себя мы оказались внутри большого европейского сдвига: население и рабочая сила стареют, пенсионный возраст повышается, люди 50+ и 60+ все дольше остаются в профессии. Опыт старших работников все чаще становится не «социальной нагрузкой», а трудовым, интеллектуальным и человеческим ресурсом.
Но беларусский опыт другой. В Европе более долгая профессиональная активность связана прежде всего с демографией, пенсионными реформами и изменением образа жизни. Мы же вошли туда с опытом жизни и работы в другой системе, а затем столкнулись с политическим кризисом, репрессиями, эмиграцией и войной. Поэтому мы не просто дольше остаемся активными. Мы вынуждены конструировать будущее там, где прежнее будущее разрушено.
У нас была профессиональная идентичность. Нас знали. У нас были связи, репутация, должности, привычный язык самоописания. Мы могли сказать: я преподавательница, исследователь, журналист, редакторка, врач, менеджер, предпринимательница, активист. И за этими словами стояли десятилетия работы.
Самое трудное теперь не составить резюме, а пережить момент, когда никакое резюме больше не объясняет, кто ты.
В эмиграции это видно особенно ясно. Среди тех, кто уехал после 2020 года, много людей, которые на родине занимали сильные профессиональные позиции: в образовании, медиа, бизнесе, гражданском обществе, культуре, управлении, экспертной сфере. У них есть опыт, ответственность, способность работать со сложными задачами, умение понимать контекст, видеть риски, выстраивать процессы и доводить начатое до результата.
Но в новой стране такой специалист может оказаться почти невидимым. Его диплом не всегда понятен. Его связи остались в другой реальности. Его статус не переводится автоматически. Его опыт нужно заново объяснять людям, которые не знают ни контекста, ни цены этого опыта.
Так возникает болезненный разрыв: компетенции есть, а возможности их применить ограничены. Человек не стал менее профессиональным, но социальный контекст перестал узнавать его профессиональность.
Было бы ошибкой думать, что это только история эмиграции. Многие беларусы внутри страны тоже проходят через подобное. Они могут жить в своих квартирах, ходить по тем же улицам, даже работать в знакомых учреждениях — и все равно понимать, что прежняя жизнь закончилась. Потому что публичность стала опасной. Потому что профессиональная честность имеет цену. Потому что одни темы нельзя обсуждать, другие нельзя исследовать, третьи нельзя называть своими именами.
«50 — это не новые 35»
Эйджизм сегодня редко звучит грубо. Не обязательно вам скажут: «Вы уже старые». Чаще это произносится мягче: «Вам будет сложно», «Это уже не для вашего возраста», «Зачем вам сейчас начинать», «Вы вряд ли быстро адаптируетесь».
Особенно это касается женщин. После определенного возраста женщин начинают выводить из зоны видимости — профессиональной, публичной, социальной, даже символической. Женщина 50+ должна быть полезной, заботливой, спокойной, «мудрой», не слишком требовательной и не слишком заметной. А если она начинает новый проект, переучивается, спорит, строит планы, меняет профессию, выходит в публичность, то это может восприниматься как что-то странное: зачем ей это?
Но проблема не в том, что люди 50+ не могут меняться. Проблема в том, что общество часто не ожидает от них изменений.
В такой ситуации главный вопрос — не обязательно «кем мне теперь стать?». Мне кажется, важнее другой вопрос: как не потерять себя?
Не стать кем-то другим, не перечеркнуть все, что было, не согласиться с тем, что прежний опыт обнулился. А перебрать свои компетенции, отделить профессию от должности, опыт — от прежнего статуса, идентичность — от институции, которая больше не является твоим домом.
Для меня «свободное плавание» стало источником стресса. В нем нет той устойчивости, которую я когда-то связывала с академической карьерой: гарантированной зарплаты, понятных правил, предсказуемости, а главное — нет ощущения, что, если ты сделала все «правильно», система тебя за это вознаградит.
Но одновременно это свободное плавание открыло возможности, о которых я никогда не думала. Новые проекты, темы, аудитории, форматы работы. Возможность самой решать, что для меня важно. Возможность соединять исследования, публичную экспертизу, просвещение, медиа, активизм. Возможность говорить своим голосом, а не только языком институции.
Я не разделяю бодрые лозунги вроде «50 — это новые 35». Это не так. В 50 у человека другое тело, другая память, другой уровень усталости и другой список потерь. Не нужно притворяться, что возраст ничего не меняет. Меняет. Мы быстрее устаем, острее чувствуем цену неопределенности. Нам сложнее делать вид, что все еще впереди. У нас уже есть прожитая жизнь, и в ней не только достижения, но и травмы, ошибки, разочарования, потери.
Но в этом возрасте есть и то, чего не было в 30: понимание собственных возможностей и ограничений, огромный профессиональный и социальный опыт, способность отличать важное от навязанного и желание жить свою, а не чужую жизнь.
В 35 я еще верила, что, если очень стараться, система обязательно оценит, а в 50 я уже знаю, что это не так, и это знание болезненное, но освобождающее. Если система больше не гарантирует будущего, значит, его нужно создавать самим — и не с нуля, а из того, что осталось с нами и что никто не сможет отнять: опыта, знаний, социального капитала, достоинства, профессиональной этики и способности выдерживать сложности.
Когда гуляешь по условной Италии и видишь немолодых людей в кофейнях, музеях, на мотоциклах, сначала это кажется открыткой из другой жизни. А потом понимаешь: дело не только в деньгах или климате. Дело еще и в том, что возраст там не выглядит как социальный приговор. Человек может быть немолодым — и при этом видимым, активным, желающим, планирующим.
В нашем же опыте старение часто означало исчезновение: из профессии, из публичности, из желаний, из настоящего и тем более из будущего. Сейчас это представление меняется.
Но дело даже не в том, что после 50 у нас «есть будущее». Есть — пассивное слово. Как будто будущее лежит и ждет, когда мы до него дорастем. У многих из нас такого будущего больше нет. То, что казалось будущим, разрушено. Поэтому будущее не просто есть — его приходится создавать. В том числе — в чужой стране, с недостаточным знанием языка, без устойчивой работы и понятных гарантий. Но не для того мы в 2020 году почувствовали себя людьми, способными менять историю, чтобы теперь отказаться от себя и своей способности действовать.
«С нами остались мы сами»
Мы продолжаем действовать. Ищем работу. Учим языки. Создаем проекты. Переупаковываем опыт. Входим в новые профессиональные среды. Поддерживаем друг друга. Пробуем новые форматы. Иногда ошибаемся и отступаем, но начинаем снова.
У многих из нас уже взрослые дети. Они тоже живут в мире, где стабильность больше никому не гарантирована. И, возможно, один из главных примеров, который мы можем им дать, — это не пример «успешного успеха». Это пример другого рода: как не пасовать перед действительно сложной ситуацией. Как не позволить кризису уничтожить себя. Как, потеряв статус, должность, страну, привычную жизнь, не потерять собственное достоинство. Как признать: да, мне страшно, трудно, я не знаю, что будет дальше, но я все равно буду искать способ жить так, чтобы мой опыт, мои знания и моя человеческая ценность не исчезли.
Наверное, именно поэтому мне трудно говорить о происходящем с нами только как о «кризисе среднего возраста». Это слишком узко для такого опыта. Наш кризис в разрушенном будущем и в разрушенной модели мира. Но история не может автоматически обнулить нас самих. С нами остались мы сами. Наш опыт, наша способность думать, наш социальный капитал, наше понимание того, что мы уже выдержали.
Поэтому, возможно, сегодня стоит анализировать не только то, чего мы достигли или не достигли к 50 годам. Не только то, насколько совпали наши планы и реальность. А другое: не предали ли мы себя после того, как прежняя модель мира перестала работать? Смогли ли увидеть в собственном опыте не только прошлое, но и ресурс для будущего?
Сегодняшние беларусы и беларуски 45−50+ становятся первым поколением на постсоветском пространстве, которому в таком масштабе пришлось доказать: средний возраст — это не начало конца. Это трудная, болезненная, но живая середина.
Мнение авторки может не совпадать с позицией редакции.
Читайте также
Поблагодарить за статью