Депутат Национального собрания парламента Франции Фредерик Пети в 2024 году был инициатором изменения названия нашей страны во французском языке с Biélorussie на Bélarus. В том же году он впервые стал международным наблюдателем на выборах в Координационный совет, а в этом мае будет опять следить за голосованием. «Зеркало» поговорило с Фредериком Пети о том, почему он считает выборы в КС важными и есть ли у Франции инструменты для того, чтобы влиять на Минск в вопросе освобождения политзаключенных.
«В моем идеальном мире Координационный совет — парламент»
— Когда и почему вы заинтересовались Беларусью?
— Я впервые приехал в Восточную Европу в 1986 году. Меня очень интересует регион между Балтийским и Черным морями. Я жил в Литве, а в 2000—2010 годах временами работал в Беларуси. Чувствую себя здесь как дома, потому что я европеец. В 2017 году я стал политиком, меня избрали в парламент Франции от граждан, живущих в Германии, Центральной Европе и на Балканах. У нас есть система избирательных округов для французов из диаспоры. Я часто бываю и в этих странах, и в Париже.
С момента избрания я пытался объяснять французам, что происходит в вашем регионе. Многие люди у нас видят его без нюансов. Не знают, в чем разница между украинцами и беларусами. Вообще не в курсе. Думают, например, что литовский язык похож на польский. И моей политической судьбой стало объяснять это. Я член комитета по иностранным делам парламента Франции, и это мне очень помогает.
В 2020 году, когда в Беларуси прошли президентские выборы, я бил тревогу, потому что понимал: что-то происходит. Думаю, я был первым французским политиком, встретившимся со Светланой Тихановской, это случилось в польском городе Карпаче. И я сразу понял, что происходящее — это не спорный вопрос и не исключительно внутренние политические дела вашей страны. Это проблема противостояния: что такое Европа, а что — империализм и автократия. Это была моя первая миссия, и я продолжил работать над этой темой.
Позже я встречался со всей беларусской средой, которая была вынуждена уехать: с журналистами, молодежью, разными людьми из диаспоры во Франции, с представителями Народного посольства и Павлом Латушко. Я начал работать над этим и помогать беларусам в изгнании организоваться, и был в их распоряжении. Много работал со Светланой, с межпарламентскими собраниями в Берлине, Париже, в Литве.
И что меня сейчас интересует больше всего — это Координационный совет. Беларусские демсилы создали его еще в стране, до отъезда. Для меня, парламентария, члены КС — мои коллеги. В моем идеальном мире Объединенный переходный кабинет — это исполнительная власть, а Координационный совет — парламент. Когда ваши демсилы решили, что этот КС будет избран на выборах, меня это очень заинтересовало. Сначала я не верил, что это возможно. Но они организовались, появился председатель избирательной комиссии, с которой я недавно вновь встречался.
Моя парламентская группа в поддержку Беларуси, которая занимается этим вопросом в Париже, стала наблюдателем на выборах два года назад. Это было полезно, мы поняли, что нужно исправить. По результатам подготовили отчет. Сейчас я также буду наблюдать за выборами, уже встречался с избирательной комиссией.
— Почему Координационный совет для вас заслуживает доверия, если на выборах за него проголосовало менее семи тысяч избирателей?
— Семь тысяч — это не ноль. И не 100 или 200. Это уже что-то. Особенно учитывая, что голосовали люди не только в Варшаве или Вильнюсе. Были избиратели из Бельгии, Франции и так далее. Да, это не 10 миллионов, согласен. Но для меня это представительно.
Демократия — это не только выборы. Выборы — своего рода инструмент. Отвертка. Не винт, а именно отвертка. Демократия — это принцип, согласно которому гражданин понимает происходящее и берет на себя ответственность. У него есть право злиться, иметь эмоции, но он должен брать на себя ответственность. Как в семье — я могу кричать, но я также думаю, что будет через год, и я не разрушаю все, потому что злюсь.
И мне кажется, что семь тысяч человек, которые были вынуждены уехать из страны, оставив семьи и имущество, и которые берут на себя ответственность, чтобы проголосовать, — это позитив. Конечно, нужно стараться, чтобы получилось лучше.
Я заметил, что в Координационном совете сейчас больше дебатов и несогласия друг с другом, чем раньше. И это очень хорошо, потому что демократия — это и есть несогласие. Она для того, чтобы не соглашаться. Когда мы соглашаемся — это автократия.
Я рад был стать наблюдателем на выборах в прошлый раз и с удовольствием сделаю это сейчас. Должен признать, что технически онлайн-голосование было организовано очень качественно. Правда — система была супер. Мы ее проверили, у нас были наблюдатели в Варшаве и Вильнюсе.
— Как проходит это наблюдение за онлайн-выборами, когда нет избирательных участков? В чем оно заключается?
— Онлайн — это тоже избирательный участок. Есть люди, которые все проверяют. По-моему, подделать онлайн-голосование сложнее, чем обычное. Для фальсификации традиционного голосования есть известные способы. А здесь все можно проверить — например, тот ли человек, который присоединился к платформе для голосования, на самом деле это делает. Для этого есть двойная проверка. Очень сложно одновременно подделать и IP-адрес, и телефон или компьютер, с которого происходит голосование.
— У вас были технические специалисты для проверки?
— Да. Меня ведь тоже избрали через интернет. У французов за границей есть возможность онлайн-голосования. И у нас есть граждане, которые посвящают себя этому и проверяют все. Они тратят свое воскресенье и еще несколько дней до него, чтобы проверить, все ли работает.
У вас, на выборах в КС, тоже можно все проверить. Даже избиратель может это сделать — у него есть секретный код, который позволяет убедиться, что его голос был засчитан верно.
Какие трудности будут сейчас? У нас уже состоялся первый разговор с избирательной комиссией, и в этот раз она стала лучше. Они интегрировали людей, которые два года назад были скептиками, они сейчас также члены комиссии. Вовремя были приняты правила выборов, в отличие от прошлого раза, когда все происходило в спешке. Сейчас все ясно: есть сайт выборов, там опубликованы правила о том, как баллотироваться. Зарегистрировано девять избирательных списков. Думаю, все пройдет еще лучше, чем два года назад.
— А что насчет явки?
— С явкой будет сложнее, мне кажется. Я это чувствую. Прошло два года, и люди уже больше интегрировались в общества стран, куда переехали. Беларусские проблемы для них немного отошли на второй план.
Вероятно, из-за этого будет сложнее мотивировать людей принять участие в голосовании. Но я думаю, что за это стоит бороться. Уверен, что эту тему действительно нужно продвигать. Потому что КС — хорошая идея.
— Как на ваше отношение к Координационному совету повлияла ситуация с исчезновением Анжелики Мельниковой?
— Я придерживаюсь принципа разделения властей: я не судья и не полицейский, а парламентарий. И я не вступаю в дебаты о том, что случилось.
Но для меня важно, что эта ситуация стала доказательством того, что процедуры важны. Координационный совет продолжает существовать и работать. Я говорил, что для демократии важны ответственные и разумные граждане. Но также нужны институты, которые иногда играют бо́льшую роль, чем граждане. Потому что граждане иногда слабы.
Думаю, Координационный совет в этой ситуации с исчезновением Мельниковой доказал, что он сильный институт. Он не слабый, он выстоял. Не произошло каких-то глупых разборок, и КС работает дальше. И я также был под впечатлением от встречи с избирательной комиссией. Я понял, что она стала сильнее, чем два года назад.
«Марк Шагал не мог быть украинцем, русским или даже французом»
— Давайте о переговорах, которые Соединенные Штаты ведут с официальным Минском. Бывшая политзаключенная и одна из лидерок протестов 2020 года Мария Колесникова говорит, что и Европа должна поговорить с Лукашенко. Что вы об этом думаете?
— Это вечные дебаты: разговаривать или нет. Конечно, во-первых, это дело граждан Беларуси. Но я вижу, что для политзаключенных эта тема важна. Если можно освободить десять человек, это существенно. Потому что они находятся в ужасных условиях. Но здесь нужно быть осторожным. Это такой гуманитарный аспект, где нельзя так просто заниматься политикой — иногда нужно оказывать сопротивление и говорить «нет».
Я несколько раз встречался с бывшими политзаключенными. И кто я такой, чтобы судить, что не нужно разговаривать [с Лукашенко] и что политическое движение важнее страданий человека? Нет. Но я также не согласен с подходом Трампа «ты мне — я тебе». Когда речь идет о свободе человека, я доверяю людям, которые этим занимаются.
— Есть ли у Европейского союза, особенно у Франции, какие-то инструменты для того, чтобы повлиять на официальный Минск?
— Скажем так: это то, что находится подо льдом. Этого не видно. У нас нет посла в Минске, но есть временный поверенный в делах. Это то, что называется дипломатией влияния. Мы работаем над этой темой.
Ведется также парламентская работа, которой я занимаюсь. Это помощь [демократическим силам], признание. В прошлом году в Париже мы организовали межпарламентскую встречу по Беларуси, в июне она пройдет в Лондоне.
И я думаю, у Франции есть еще инструменты для того, чтобы помочь Беларуси. Не такие точные, но ведется низовое сотрудничество, которое можно использовать.
— В начале февраля в Минск приезжал высокопоставленный дипломат из Франции. Вы знаете какие-то подробности этого визита?
— Нет, не знаю. Я знаю только, что визит был, но у меня нет информации. И это хорошо, что у меня ее нет, потому что именно это я имел в виду, отвечая на предыдущий вопрос. Мы присутствуем на месте, работаем дальше.
— Франция — страна с долгой парламентской историей. Но в то же время у вас сильная президентская власть. Как вы думаете, в каком направлении должна развиваться Беларусь: быть парламентской республикой или похожей на Францию?
— Я критик нашей системы и думаю, что парламент во Франции немного слабоват. Но не потому, что наши институты плохие, а потому, что не все парламентарии, скажем вежливо, работают так, как я. Это скорее ментальность, чем институты.
Я не знаю, что будет лучше для беларусов. Вы скорее художники, чем солдаты. Например, Марк Шагал не мог быть украинцем, русским или даже французом. В странах, где живут французы, избравшие меня в парламент, существуют разные государственные системы — и президентские, и парламентские. И у меня нет однозначной симпатии к одной из них. Беларусы должны решить сами, какая система им больше подходит.
— Вы, как парламентарий, видите признаки того, что из Координационного совета через какое-то время вырастет серьезный беларусский парламент?
— Да, и я думаю, что в этом вопросе очень важна преемственность. То, что сейчас происходит в Координационном совете, будет иметь влияние в будущем. Так же было у нас: 80 лет назад, после войны, был создан Национальный совет Сопротивления. Он не был избран, в него вошли все, кто сопротивлялся оккупации. А позже состоялись выборы в парламент Франции, и произошла плавная передача полномочий.
Поблагодарить за статью