Стал голосом Западной Беларуси, сидел в тюрьме, возглавлял парламент. Вы вряд ли знали это о нашем классике — рассказываем в пяти пунктах

21 мая 2026 в 1779362520
Франак Дубковский / «Зеркало»

Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми лицами для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы уже говорили о Владимире Короткевиче и Иване Мележе, Максиме Боглановиче и Василе Быкове, Янке Купале и Якубе Коласе, Максиме Горецком и Кузьме Чорном. Герой этого текста - Максим Танк.

1. Стал голосом Западной Беларуси

В прошлом веке Беларусь почти двадцать лет была разделена: в 1921-1939-м западная часть нашей страны принадлежала Польше, восточная - СССР. Случайно или нет, но в послевоенной беларусской литературе общепризнанными классиками преимущественно становились восточники, западников же на этом «олимпе» было мало. Среди последних самым значительным прозаиком считался Вячеслав Адамчик, автор романа «Чужая бацькаўшчына», а главным поэтом - Максим Танк.

Евгений Скурко (его настоящее имя) родился в 1912 году в деревне Пильковщина нынешнего Мядельского района. Во время Первой мировой войны семья эвакуировалась в Москву, но в 1922-м вернулась на родину - и Евгений рос именно в Западной Беларуси. С 14 лет он учился в русской гимназии в Вилейке, где делал предпринимал поэтические попытки. А с 16 лет - в беларусской гимназии в Радошковичах, где и познакомился с беларусской литературой, увлекся произведениями Купалы и Коласа. Правда, быстро был исключен и направился в Вильно, где учился в беларусской и потом в русской гимназиях.

В те времена в регионе проводилась политика полонизации. Беларусские учебные заведения закрывались, местных детей переводили на образование по-польски, с чем столкнулся и юный Скурко (за протесты против этого его и исключали из беларусских гимназий в Радошковичах и Вильно). Министр просвещения Леопольд Скульский заявлял, что «через десять лет в Польше вы даже со свечкой не найдете ни одного беларуса».

В ответ ему в 1931-м юноша написал стихотворение, которое станет знаменитым:

Калі няма на свеце маёй мовы,
Майго народа і мяне самога, -
Дык для каго будуеце, панове,
Канцлагеры, катоўні і астрогі?

Супроць каго рыхтуеце расправы
І шыбеніцы ўзносіце пад хмары,
Штодня арганізуеце аблавы
І ўсіх мабілізуеце жандараў?

Супроць каго рыхтуеце вы змовы
З прадажнымі і юдамі, і богам, -
Калі няма на свеце маёй мовы,
Майго народа і мяне самога!

Спасение от действий польских властей многие жители Западной Беларуси тогда видели в коммунизме (которого на своем опыте не прочувствовали). Скромные условия жизни, нехватка земли, невозможность получить образование на родном языке приводили ко все большей популярности левых идей. Их главными выразителями выступали коммунисты, которые апеллировали к опыту БССР, где в двадцатых реализовывалась беларусизация - развивался беларусский язык и культура, наши соотечественники выдвигались на государственные должности, учреждения переводились на беларусский. Неудивительно, что в таких условиях молодой образованный «западник», который тянулся к беларусскому, стал активистом коммунистического подполья.

Для своего протесного творчества Евгений Скурко выбирал соответствующие псевдонимы. В ранних произведениях встречался Авгень Буря, однако первым известным псевдонимом стал А. Гранит - так поэт подписывался в рукописном журнале «Пралом», который издавал вместе с другом еще в гимназии в 1932 году. Журнал попал в БССР, и там стихи А. Гранита даже включили в «Хрестоматию западнобеларусской литературы». А в апреле того же года в газете-однодневке «Беларускае жыццё», изданной во Львове, появилось стихотворение о забастовке польских шахтеров «Заштрайкавалі гіганты-коміны», подписанное псевдонимом Максим Танк (через пару недель за участие в нелегальной печати парень был арестован и месяц или два провел в виленской тюрьме Лукишки).

«Максім - гэта ад Горкага, пад уплывам якога мы ўсе тады знаходзіліся, - объяснял позже классик. - А Танк - нават сам добра не магу растлумачыць, чаму Танк. Як многім пачынаючым паэтам, мне здавалася, што літаратурны поспех залежыць ад гучнага псеўданіма. Свет "раслінных" псеўданімаў быў ужо, што называецца, разабраны: Пушча, Колас, Чарот, Васілёк… Мне нічога не заставалася, як пашукаць што-небудзь "жалезнае", вось я і спыніўся на Танку. Тады я не ведаў яшчэ, што гэта слова мае адносіны да вершаў: танка - адзін з класічных жанраў японскай паэзіі».

Очень скоро Максим Танк стал голосом Западной Беларуси, так как ставил вопросы национального освобождения и социальной справедливости, самые острые на тот момент. «Произведения Танка - это лавина, которая увлекает всех, трясет всем и ломает все», - писали о нем в западнобеларусской печати.

Власти отвечали ему должным образом. В 1936 году вышел его первый сборник «На этапах», тираж которого сразу изъяла цензура. Газеты язвительно сообщали, что в качестве гонорара поэт получил шесть месяцев тюремного заключения.

В это же время в БССР было не легче, проводилась аналогичная политика: беларусизацию 1920-х сменила русификация 1930-х. Только ответить на это коллеги Танка по ту сторону границы публично уже не могли: репрессии шли полным ходом. У одних эта боль оставалась неизреченной, у других попадала разве что в рукописи, которые потом преимущественно так и не увидят свет. Может, в этом одна из причин, почему для людей в оцепеневшей от страха Беларуси оказался таким созвучным с ними голос Танка: он откликался по обе стороны границы.

Но признание Танка объяснялось не только этим. Литературовед Микола Арочко так писал о ряде других западнобеларусских поэтов: «Лозунгавая дэкларатыўнасць часам змянялася адчайнай журбой, слёзнымі нараканнямі. Пераломнаму этапу патрэбны быў іншы грамадзянскі тонус, жыццядзейная ўпэўненасць у сілах». А вот Танк, по мнению исследователя, смог объединить «паэзію моцы і паэзію красы» (гражданский пафос и художественную форму, эстетику). А вот и пример - стихотворение «Паслухайце, вясна ідзе», действие которого происходит в тюрьме.

Паслухайце, вясна iдзе.
Звiнiць ў маiм акне жалеза.
З вiнтоўкай стражнiк ноч i дзень
Пiльнуе куст пахучы бэзу.

А ён расцвiў, агнём гарыць,
Такiм пахучым, мяккiм, сiнiм,
На дрот калючы, на муры,
Як хустку, полымя ускiнуў.

Я цiха разбудзiў другiх.
Ад слёз сiнелi вочы бэзам.
I недзе хруснула ў худых
Руках iржавае жалеза.

Максим Скурко, сын Танка, признавался, что отцовскую поэзию делит на два этапа - до и после 1939 года. «На мой взгляд, самая сильная, яркая, самая пронзительная поэзия - первый этап, - говорил он. - В советский [же] период нужно было выжить».

2. Помог модернизировать беларусскую поэзию

В межвоенное время в СССР уже устанавливался железный занавес, а вот Польша все же оставалась частью Европы, в том числе в сфере культуры. В 1930-е Вильно представляло собой настоящий литературный Вавилон, где одновременно выходили беларусские, польские, литовские, российские и еврейские периодические издания. Местные литераторы переводили друг друга, устраивали совместные поэтические вечера. Максим Танк в то время много переводил польских поэтов.

«Праз польскую паэзію была магчымасць рэтрансляваць дасягненні заходнееўрапейскай паэзіі ў Беларусь, і Танк паспяхова справіўся з гэтай няпростай задачай. Многія яго вершы ўзніклі з прыслухоўвання да Захаду, хоць паэт часцей быў вымушаны глядзець на Усход», - отмечал исследователь Михась Скобла.

Находясь в водовороте литературной жизни, Танк жаловался, что беларусская поэзия «ўсё яшчэ развіваецца ў нейкай самаізаляцыі ад усіх сучасных авангардысцкіх напрамкаў, якія адмовіліся ад старых рыфмаў, дакучнай меладыйнасці, кананічнай логікі развіцця вобразаў». И сам он стремился писать иначе, «по-новому».

«Вершы сведчаць, што Танк увесь свет лічыў сваім, набыткаў ягоных не цураўся - і карыстаўся напоўніцу з еўрапейскай і сусветнай культуры, досыць вольна ў іх пачуваючыся. Па колькасці прамых і прыхаваных алюзій ён, відаць, абсалютны чэмпіён у беларускай савецкай паэзіі», - отмечал литератор Альгерд Бахаревич. С ним согласен и Микола Арочко: «Выдатныя творцы культуры з усіх шырот свету, з усіх гістарычных эпох (Гамер, Авідзій, Дантэ, Скарына, Шэкспір, Рэмбрант, Мікеланджэла, Міцкевіч, Шапен, Шагал, Норвід), а таксама міфічныя багі, праведнікі, д'яблы, героі народных паданняў - усё асэнсоўваецца [Танкам] дзеля вельмі актуальнай праекцыі ў сучаснасць».

Чым ты, Сакраце,
Афіны праславіў,
Што залаты бюст табе люд паставіў,
Перш атруціўшы…

Такому подходу Танк оставался верен всю жизнь. «Яго пазнейшыя вершы стракацяць цытатамі - тут табе і любімая ім лаціна, і французская, і нямецкая, і італьянская, і іспанская, і грэцкая, і польская, і розныя "мовы народаў СССР", і нават кітайская <…>. Танк з сімпатыяй піша пра Японію, падсвядома адчуваючы блізкасць сваёй паэтыкі да традыцыйнай японскай, - і нічога дзіўнага няма ў тым, што пад канец жыцця ён сам пачынае пісаць хоку, да гэтага ўсё і ішло», - продолжает Бахаревич.

Говоря о поэзии Танка, невозможно не упомянуть его хрестоматийные стихи. Следующее, представленное в школьных учебниках - «Родная мова», - он написал в 1943 году, во время Второй мировой войны.

…Народ пранясе цябе, родная мова,
Святлом незгасальным у сэрцы сваім
Праз цемру і годы змаганняў суровых.
Калі ж ападзе і развеецца дым
І нівы васкросшыя закаласяцца, -
Ізноў прашуміш ты вясновым дажджом,
Ізноў зазвініш ты у кожнай у хаце,
Цымбалам дасі іх сярэбраны гром
І вусны расквеціш усмешкай дзіцяці.

В 1957-м появляется его Ave Maria.

«Непрыняцце любых формаў духоўнага марнатраўства і аскетызму прыгожа, незвычайна пластычна ўвасоблена праз напружанае жывапісанне вобраза манашкі. <…> Развярэджанасць пачуццяў нарастае ад захаплення да актыўнай лірычнай размовы з гераіняй, да страснай мальбы ("О, як кармілі б грудзі такія, - Ave Maria!"). Эстэтычная пропаведзь высокіх чалавечых ідэалаў - гэта страсная малітва, якая для паэта набыла значэнне цяжкай, неадступнай бітвы за чалавека», - писал Микола Арочко.

Звон кафедральны кліча на Ave.
З цесных завулкаў злева і справа
Гуртам манашкі ў чорным адзенні
Цягнуцца, быццам сумныя цені.
Тут і старыя, і маладыя, -
Ave Maria…

Я не звярнуў бы і ўвагі, можа,
Каб не пабачыў між іх прыгожай
Адной манашкі, якая мае
Не больш, хіба, як семнаццаць маяў;
Чорныя вочы, бровы густыя, -
Ave Maria!
[…]

3. Открыл для беларусской литературы свободный стих

В массовом сознании стихи ассоциируются с рифмами и ритмом, а свободные стихи (верлибры) без них - словно нарушение правил игры. В английской литературе последние распространились еще в начале XX века. Однако до беларусской они добирались с трудностями долгие годы, так как еще на рубеже 1920-х - 1930-х их безжалостно искореняли как западную «моду» и «мертворожденного ребенка».

В 1950-е Максим Танк стал, пожалуй, первым беларусским классиком, сделавшим шаг навстречу этой новой форме. «В какой-то момент он отошел от рифмы к свободному стиху, говорил, что в рифме столько не скажешь, надо воды много наливать. И добавлял: "Давай начнем с того, что в рифмованной поэзии Пушкина уже никто не переплюнет"», - вспоминал его сын.

Высокий статус Танка - как общественный, так и поэтический - способствовал быстрым переводам его произведений на русский язык, и они быстро становились известными в СССР. Поэтому он, по оценке литературоведа Вячеслава Рагойши, «адчувальна паўплываў на нараджэнне/адраджэнне верлібра не толькі ў роднай беларускай, але і ва ўсёй савецкай паэзіі».

«Рыфмы заўсёды яго скоўвалі, і па меры свайго развіцця ён карыстаецца імі ўсё радзей і, здаецца, звяртаецца да іх у асноўным з нейкіх афіцыйных нагодаў: каб не ўзнікала сумневу ў яго палітычнай - і паэтычнай - лаяльнасці, - считал Альгерд Бахаревич. - Там, дзе ён пачуваўся вольным ад навязанай яму формы, Танк і цяпер чытаецца, і праз стагоддзе будзе - бо меў што сказаць».

Свое поэтическое кредо сам поэт описал так:

Калісьці хапала мне
Ямбаў, харэяў,
Адмераных,
Строгіх радкоў.
А зараз пішу
У рытме свайго
Арытмічнага сэрца,
Зямлі і падзей.

«Танкавых верлібраў - адточаных амаль да дасканаласці, напоўненых унутраным гудзеннем, нібы ракавінкі, сціснутых да такога стану, калі ў вершы не застаецца нават ніводнага лішняга гуку, не кажучы ўжо пра лішняе слова - можна набраць сабе ў калекцыю столькі, што рызыкуеш не ўтрымаць усе іх у памяці», - отмечал Бахаревич.

Вот пример:

Ідзе сляпец, асцярожна
Пастуквае кавенькай,
Быццам баючыся,
Каб на яго стук
Зямля не адказала:
«Калі ласка…»

И еще один:

Я спытаў чалавека,
Які прайшоў праз агонь,
І воды,
І медныя трубы:
- Што самае цяжкае
На гэтым свеце?

І ён адказаў:
- Прайсці праз вернасць.

И последний.

Ты яшчэ толькі намёк
на чалавека,
Калі ва ўсім спадзяешся на маці;
Ты яшчэ - чвэрць чалавека,
Калі ва ўсім спадзяешся на дружбу;
Ты толькі - паўчалавека,
Калі ва ўсім спадзяешся на любоў,
І толькі тады становішся чалавекам,
Калі ўсе могуць спадзявацца
На цябе.

4. Несмотря на веру в коммунизм, поддерживал БЧБ и «Погоню»

Максим Танк был искренним коммунистом. Его любимой книгой был старый сборник поэзии Маяковского, подаренный женой, - творец знал его весь наизусть. Он сотрудничал с нелегальными коммунистическими изданиями, входил в Коммунистическую партию Западной Беларуси. Но вместе с тем считал национальными символами именно бело-красно-белый флаг и «Погоню» - государственные символы провозглашенной в 1918-м Беларусской Народной Республики, которые воспринимались молодежью того времени как свои. В 1938-м Танк в дневнике с уважением писал о создателе этого флага Клавдии Дуж-Душевском. А еще раньше, в 1930-м, восемнадцатилетний поэт создал стихотворение «Ты чуеш, брат?»:

Tы чyeш, бpaт, як нaпpaдвecнi
Bятpы, лёд кpышyчы, гyдyць,
Як нa cвaю paдзiмy з пecняй
Знoў птyшкi з выpaю лятyць.

Пaгoнi ciлы бaявыя,
I вы pыxтyйцecя ў пaxoд,
Kaб знiшчыў пyты вeкaвыя
Haш зaнявoлeны нapoд.

Глядзiцe ў бyдyчыню cмeлa!
Hacтaў дoўгaчaкaны чac,
Пaд cцягaм бeл-чыpвoнa-бeлым
Чaкae пepaмoгa нac.

Hяxaй жa мeч Пaгoнi ззяe!
Гapтyймa нaшy eднacць, мoц!
Bядзi нac, Boля пpacвятaя,
Дa нoвaй cлaвы, нoвыx coнц!

Однако коммунизм никак не ассоциируется с национальной идеей, носителей подобных ценностей там издевательски называли нацдемами (от национал-демократов). В 1930-х те стали жертвами сталинских репрессий. Как же Максим Танк избежал этой участи?

Сначала его сберегла жизнь в Западной Беларуси. Там было тоже несладко: кроме политики полонизации Варшава еще и трактовала наши земли только как аграрный придаток, что толкало беларусов к экономической эмиграции. По разным данным, из Западной Беларуси уехало от 130 тысяч до 180−250 тысяч человек. Вдобавок после государственного переворота 1926 года Польша стала авторитарной страной.

При этом цензура и закрытая граница помогли СССР скрыть установление тоталитаризма от людей в Западной Беларуси, а собственные иллюзии последних мешали им прислушаться к сведениям о реалиях советской жизни, которые все же просачивались через железный занавес.

В результате в 1932 году Танк - как и сотни, если не тысячи, молодых людей его возраста - сбежал через границу в Советскую Беларусь за «светлым будущим». И тут ему невероятно повезло (хотя сам он тогда, пожалуй, был другого мнения).

В Минске перебежчика арестовали и бросили за решетку, даже подсылали в камеру провокатора, который обвинял его в том, что по возвращении в Польшу поэт попросит прощения у властей (Скурко ударил его в ухо). Но через две недели тщательной проверки его просто выдворили обратно через границу (видимо, какой-то опасности для советского строя в молодом парне не увидели, наоборот, поняли, что такие активисты-комсомольцы в Западной Беларуси им нужны).

Это стало для будущего поэта большой жизненной удачей: многих, кто тогда бежал из Польши и остался в БССР, поверив советской пропаганде, позже обвинили в шпионаже и расстреляли. Да и большинство «коренных» литераторов стало жертвой репрессий 1930-х.

Скурко-Танку в последующие годы под польской властью также доставалось: за подпольную коммунистическую деятельность его (уже члена Коммунистической партии Западной Беларуси) не раз арестовывали, суммарно около двух лет он провел в тюрьме, конфисковывались его книги. Однако все это даже близко не было похоже на репрессии по другую сторону границы.

А потом случился 1939 год: договор СССР с нацистской Германией, совместное нападение на Польшу. Это стало началом Второй мировой войны, но помогло включить Западную Беларусь в состав БССР. Репрессии, которые сразу же начались на присоединенных территориях, Танка, как уже известного коммуниста и поэта, не затронули, хотя его жизнь неоднократно держалась на тонком льду.

«У нас дома всегда стояла котомка с сухарями, - рассказывал сын классика Максим Скурко. - Приезжал "воронок" - обычно в час или два ночи, - его везли "куда надо"… с главой ведомства (руководителем беларусского НКВД Лаврентием Цанавой. - Прим. ред.) поиграть в бильярд. В процессе игры как будто между прочим звучали вопросы: "Евгений Иванович, а что вы думаете об этом, о том…" Поиграли - спасибо - ближе к утру отвезут домой».

Свои мысли и взгляды Танк, видимо, держал при себе. В другом интервью сын говорил о нем: «Трудно сказать, что было внутри. Помню такие эпизоды, когда раздавался звонок и в трубке звучал приказ: до 1 мая написать стихотворение в газету. А если вдохновения нет? Твои проблемы. Такие жесткие были рамки».

Со временем Танк приспособился к советской системе и стал ее частью, а потому сначала отрицательно воспринял распад СССР. «Говорил, что вся Европа объединяется, а мы, наоборот, - отдельные государства и границы. < … > Думаю, возраст был уже не тот и внутренних сил не осталось, чтобы принять изменения. И отец, и мать сильно болели. Лет пять - то он, то она в реанимации. Потом мама в коляску села. Не до политики уже было», - рассказывал сын поэта.

Но через некоторое время Танк стал смотреть на ситуацию иначе. В 1994-м, за год до смерти, он отмечал: «Сённяшні XI з'езд [Саюза] пісьменнікаў сапраўды заслугоўвае звання гістарычнага, бо ўпершыню сабраўся ў свабоднай і суверэннай нашай Беларусі, над якой горда рэе бел-чырвона-белы сцяг». В 1995-м, перед смертью, он выступил против инициированного Лукашенко референдума по изменению государственной символики.

5. Неожиданно стал большим начальником, но остался настоящим поэтом

Казалось бы, настоящая литература несовместима с большой властью и значительными общественными должностями. Тем не менее для послевоенной БССР это было совсем не редкостью. Председателями Верховного Совета Республики - его депутаты фактически назначались и всего голосовали единогласно - в 1971-1990-м были прозаики Иван Шамякин и Иван Науменко. Уже в независимой Беларуси одну из комиссий парламента возглавлял поэт Нил Гилевич. Но, похоже, первым литератором на такой высоте, и не из «приземленных» прозаиков, а из поэтов, был именно Максим Танк. Он занимал пост председателя Верховного Совета БССР с 1965 по 1971 год.

При этом у него была уйма других должностей и регалий, в том числе одновременно. С 1948 по 1967 год Танк был главным редактором самого престижного литжурнала страны «Полымя». До 1990 года возглавлял Союз писателей Беларуси. Имел звание Народного поэта Беларуси (1968), академика Национальной академии наук (1972), почетного гражданина Минска (1987). Все это давало много благ и возможностей. Еще в 1954 году именно Танку (а также Михасю Лынькову и Аркадию Кулешову) разрешили построить дачи на озере Нарочь. В середине 1970-х поэт-чиновник получил квартиру в знаменитом «долларе» - S-подобной девятиэтажке на улице Кульман, где жили представители советской элиты.

Такое количество регалий по всей логике жизни должно было превратить Танка в забронзовелого начальника. Но этого не произошло. Он охотно помогал людям.

Еще в сталинские времена Танк пытался напечатать произведения узника ГУЛАГа Бориса Микулича; благодаря его письму были улучшены лагерные условия Петра Бителя, переводчика «Пана Тадеуша». Позже он помогал и Ларисе Гениюш, которая также прошла ГУЛАГ. Хотя она отказалась принять гражданство БССР (а Танк уговаривал ее лично), не вступила в Союз писателей и не стремилась участвовать в советской общественной жизни, он помог ей издать книгу «Невадам з Нёмана» (1967).

Тогда же, в середине 60-х, молодого Зенона Позняка, который учился на актера, исключили из Театрально-художественного института (современная Академия искусств) за «политическую неблагонадежность». Благодаря своему влиянию Танк помог ему восстановиться на искусствоведческом отделении. И даже когда перед защитой диплома Позняка (который якобы сорвал русскоязычную стенгазету) исключили во второй раз, поэт снова помог, и будущий археолог и политик все же получил диплом.

Более того, жизнь большого начальника не повлияла на литературную работоспособность Танка. Даже в 80-летнем возрасте он писал по три стихотворения в день. В таком темпе он работал годами, причем мог писать, даже сидя в президиумах.

«Максім Танк быў сапраўдным паэтам, нават больш ад Бога, чым ад сябе самога. Нягледзячы на сваё непрабойнае і наступальнае прозвішча, [ён] болей жыў сваім унутраным жыццём, і ўсім заставалася толькі здагадвацца, што ў яго насамрэч у галаве. Танк <…> быў высокім статным мужчынам і, у адрозненне ад [папярэдняга кіраўніка Саюза пісьменнікаў] Броўкі, не мітусіўся, а хадзіў гэтак па-міністэрску размерана і грунтоўна. Ён усё болей выседжваў у прэзыдыюмах, ездзіў па свеце і, здаецца, ні пра што й не думаў, а толькі чакаў - увесь час цярпліва чакаў імпульсу ад свайго найвышняга патрона. Патрон час ад часу дыктаваў яму геніяльныя вершы», - писал критик Сергей Дубавец.

Несмотря на высокое положение, Максим Танк до последнего оставался скромным человеком, который не гнался за внешними атрибутами власти. В завещании он запретил хоронить себя, как других высоких начальников, на престижном Московском кладбище: «Там і так месца мала», потребовал не устраивать официальных церемоний с оркестром и выносом арденов. Евгений Скурко просил положить его тело возле родного дома, на сельском кладбищах. Там поэта и похоронили в одной могиле с женой Любовью - его первой читательницей и редакторкой, с которой он познакомился еще в гимназии и в согласии прожил всю жизнь.

Читайте также